Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Освоение солнечной системы.

https://litmarket.ru/books/osvoenie-solnechnoy-logistika-budushchego

Освоение Солнечной: логистика будущего
Автор: Михаил Лапиков
Цикл: Занимательная футурология

Долой мифы про сверхсвет и терраформинг! У нас есть реальная Солнечная, и она именно такая. Что с ней можно сделать?
Как освоение и заселение Солнечной преобразит нашу систему?
Как выглядит научно достоверный шаг за ближние пределы возможного?
Как фантасту заинтересовать этим аудиторию?
От автора: Сборник обзорных статей на самые интересные элементы человеческого заселения Солнечной и некоторые вероятные реалии внутрисистемной логистики, экономики и политики.

Как писать мемуары... (III)

 О ВОСПОМИНАНИЯХ УЧАСТНИКОВ ВОЙНЫ

ЗАМЕТКИ ИСТОРИКА

В своих выступлениях на страницах «Красной звезды» писатель Константин Симонов поднял актуальные вопросы, связанные с воспоминаниями участников войны. Мне, как историку, также хотелось высказать некоторые свои соображения по этому поводу.

Никто, конечно, не будет возражать против того, что воспоминания участников войны — это документы большой важности и к ним следует относиться со всей серьезностью. Только тот, кто участвовал в войне, кто пережил ее, кто видел ее своими глазами, способен наиболее полно, ярко и достоверно передать и запечатлеть в произведениях литературы, искусства, в военно-исторических трудах героический подвиг советского народа и его армии.

Декабрист Ф. Н. Глинка — участник Отечественной войны 1812 года — писал: «Один только историк-самовидец может описать каждое воинское действие столь живыми красками, так справедливо и так обстоятельно, чтоб читатель видел ясно, как пред собственными глазами, стройный ряд предшествовавших обстоятельств каждого сражения, видал бы самое сражение». И, обращаясь к историку, Ф. Глинка призывал: «Опиши героев бывших, и тогда история твоя родит героев времен будущих».

Именно об этом пишет К. М. Симонов, справедливо ратуя за то, чтобы собрать воедино коллективную память участников войны и сделать ее достоянием народа. И мне хочется присоединиться к голосу писателя, поддержать его практические рекомендации об организации помощи авторам воспоминаний, об активизации этой работы и о разумном использовании ее результатов.

Воспоминания — это не только мемуарное литературное произведение, но и важный военно-исторический источник. И в этом — их наибольшая ценность. Историк Великой Отечественной войны, исследующий отдельные бои, сражения, операции, сплошь и рядом сталкивается с такими трудностями, которые без помощи непосредственного участника событий он не в состоянии преодолеть. Если на вопрос, как протекал тот или иной бой, та или иная операция, он находит ответы в документах, отложившихся в архивах, то на вопрос, почему именно эти события развивались так, а не иначе, историк зачастую не находит ответов. И отнюдь не потому, что ответы на эти вопросы находятся где-то в недоступных сейфах. Нет. Они хранятся в памяти непосредственных участников боев и сражений.

Как известно, многие решения принимались на поле боя, в ходе операции, распоряжения и приказы отдавались устно, по телефону и не всегда затем фиксировались в документах. Никакая документация не в состоянии полностью воспроизвести и воссоздать действительную картину происходивших событий, передать характер, напряженность, так сказать, «дух» боя и сражения.

Этого можно достичь лишь в сочетании и сопоставлении документов и воспоминаний непосредственных участников событий. Лишь тогда боевые действия приобретают конкретный характер со всеми специфическими их особенностями, присущими только данному бою, данной операции. Выступая перед слушателями и преподавателями Военной академии имени М. В. Фрунзе, Министр Обороны СССР Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский говорил: «Не располагая свидетельствами организаторов и руководителей операций, наши военные историки часто не могут по имеющимся документам с достаточной полнотой восстановить действительную картину тех или иных событий. Поэтому, к нашему огорчению, бывает и так, что авторы, вольно или невольно, настолько «обобщают и приглаживают» события, что живые участники их подчас не могут узнать операции, не всегда находят в таких описаниях события и факты, которые имеют иногда исключительно важное значение».

И это действительно так. В исторических описаниях операций, в том числе и таких крупнейших, как Московская, Сталинградская, Курская, Белорусская, Берлинская, и других есть еще много «белых пятен». Причем остаются невыясненными наиболее принципиальные вопросы, связанные с подготовкой, планированием и организацией операций, т. е. такие вопросы, которые характеризуют творческую, напряженную деятельность наших полководцев и военачальников, раскрывают процесс развития советского военного искусства. Воспоминания активных участников войны, и прежде всего воспоминания наших военачальников, могут восполнить этот пробел. Они способны обогатить военную историю живым рассказом о фактах и событиях, им известных и ими пережитых.

Здесь мы подходим к тем вопросам, которые так часто задавались участниками войны не только писателям, но и нам, историкам: «Как писать воспоминания? О чем писать и о чем не писать? Что считать главным?».

Единого рецепта здесь, конечно, нельзя предложить. Каждый может писать по-своему, но не забывая о том, что писать надо грамотно, исторически правдиво. Вполне правомерно говорит К. Симонов, что пишущим потребуется помощь и опытных, и молодых писателей, полезны будут им и литературные консультации, а также привлечение слушателей и выпускников филологических и журналистских факультетов университета для литературного редактирования воспоминаний. Такая помощь со стороны писателей и журналистов желательна, и она будет, безусловно, полезной. Но, на наш взгляд, это не главное. Да к тому же опубликованные в Военном издательстве книги-воспоминания в своем большинстве не вызывают беспокойства с литературной стороны. Скажем больше: некоторые из опубликованных воспоминаний настолько литературно отработаны, в них введены такие «красивые» обороты и диалоги действующих лиц, что читаешь книгу и забываешь, что ее писал боевой генерал, а не писатель.

Если ознакомиться с опубликованными книгами и статьями-воспоминаниями, то не трудно выделить две основные формы, два стиля, получивших наибольшее распространение в нашей военно-мемуарной литературе. Одни авторы стремятся облечь свои воспоминания в форму литературно-художественного произведения, а другие — придать им характер военно-исторического исследования, пытаясь подробно, в хронологической последовательности, с привлечением архивных документов и ссылками на них изложить события, свидетелями и участниками которых они были. Получается некая разновидность произведения полумемуарного, полуисторического характера.

Возникает вопрос: следует ли военному человеку, пишущему воспоминания о войне, приспосабливаться к стилю писателя или к стилю историка? Думаю, что не следует. Надо оставаться самим собой — военным специалистом и излагать явления, факты и мысли своим профессиональным почерком.

К. Симонов высказал ряд полезных советов о том, как нужно писать воспоминания. Но при этом следует подчеркнуть и другую сторону вопроса — о чем писать. Ценность военных мемуаров — в личном восприятии военных событий, в их анализе и оценке. Воспоминания участников войны — это не биографии пишущих, а произведения, имеющие научно общественный интерес. Они должны помочь всесторонне раскрыть и познать определенные, конкретные военно-исторические события, дать возможность не только прочувствовать, но и глубоко осмыслить причины успеха или неудач операции и боя.

Можно было бы и не останавливаться на этих, казалось бы, само собой разумеющихся положениях. Но опубликованные воспоминания активных участников войны и рукописи, в большом количестве поступающие в «Военно-исторический журнал», заставляют серьезно задуматься об общей направленности военно-мемуарной литературы.

Задуматься потому, что многие военные авторы воспоминаний в угоду занимательности вместо серьезного размышления над пережитым и виденным увлекаются описанием, может быть, и интересных, но малозначительных эпизодов, стремятся подробно передать встречи, переговоры, беседы с высшими военачальниками и подчиненными, отводя им значительное место.

Автор таких воспоминаний, не имея возможности теперь, спустя много лег, вспомнить в деталях многочисленные встречи и беседы, вынужден сочинять их, часто прибегая в этих случаях к услугам литературного редактора, фамилия которого, чуть ли не как соавтора, помещается на обороте титульного листа. Понятно, что такое сочинительство не улучшает воспоминаний, а лишь обесценивает их, лишает их самого существенного, самого главного — правдивости. Отсюда непременное правило для пишущих воспоминания: писать лишь о тех событиях, непосредственным участником которых он был, лишь о том, что он видел сам, что пережил и что имеет историко-познавательный или военно-научный интерес.

Вот почему правильные ответы на вопросы: «Как писать воспоминания? О чем писать и о чем не писать?», приобретают не только методологическое, но и важное научное значение. Здесь, кроме литературных консультаций, большую помощь авторам должна оказать военная печать конкретным критическим разбором выходящей военно-мемуарной литературы. Но пока что она стоит в стороне от этого важного дела. Давно уже изданы воспоминания Маршала Советского Союза А. И. Еременко «На Западном направлении», Маршала Советского Союза В. И. Чуйкова «Начало пути», генерал-полковника Н. П. Пухова «Годы испытаний», генерал-лейтенанта Н. К. Попеля «В тяжкую пору», генерал-лейтенанта П. Г. Кузнецова «Дни боевые» и др. но обстоятельных рецензий на эти книги (за исключением книги «На Западном направлении») до сих пор не было ни в журналах, ни в газетах (в том числе, к сожалению, и в «Красной звезде»). Между тем критический разбор был бы весьма полезен и написавшим свои воспоминания, и тем, кто над ними еще трудится. А последних немало. Только в этом году Военное издательство, например, планирует опубликовать воспоминания Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова, Маршала авиации С. А. Красовского, генерала армии А. В. Хрулева, генерала армии С. Г. Поплавского, генерал-полковника И. В. Болдина, генерал-лейтенанта И. С. Стрельбицкого, адмирала А. Г. Головко.

Константин Симонов выдвинул ряд практических предложений по улучшению подготовки и издания военно-мемуарной литературы. Как бы хотелось, чтобы они не повисли в воздухе, а стали, допустим, предметом обсуждения в Главном Политическом Управлении. Может быть, не все из того, что предлагает К. Симонов, приемлемо. Но в его предложениях есть основа для делового разговора. В частности, почему бы не организовать помощь тем участникам войны, которым есть что рассказать, но по различным обстоятельствам они не имеют возможности сами изложить свои мысли и воспоминания на бумаге. Необходимо создать кабинеты стенографической записи и консультационные пункты при Военном издательстве, Центральном Доме Советской Армии или Центральном Музее Советской Армии, при окружных Домах офицеров. Наконец, к этому делу следует привлечь военно-исторические секции военно-научных обществ (ВНО).

Заслуживает всяческой поддержки мысль, высказанная тов. Симоновым, об организации специального отдела (Рукописного фонда) при Архиве Министерства Обороны СССР, где бы хранились неизданные рукописи воспоминаний участников минувшей войны. Следует начать хотя бы с того, чтобы собрать в одно место неопубликованные рукописи воспоминаний участников войны, хранящиеся в различных учреждениях и ведомствах: в Институте истории Академии наук СССР, в Отделе истории Великой Отечественной войны Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, в военно-историческом отделе Генерального штаба, в издательствах и редакциях журналов.

Рукописи воспоминаний, сосредоточенные в одном месте, дадут возможность писателям, историкам и всем, кто интересуется историей Великой Отечественной войны, знакомиться с ними и изучать их. Кроме того, представится возможность сгруппировать рукописи по отдельным периодам, этапам и операциям и затем издавать их в виде тематических сборников, таких, например, как «Воспоминания участников битвы под Москвой». «Воспоминания участников битвы под Сталинградом» и другие.

Словом, мы ведем речь о том, чтобы на воспоминания участников воины было обращено самое пристальное внимание. Ведь эти драгоценные рукописи, так же, как и архивные документы, мы обязаны хранить и беречь как непосредственное свидетельство героического подвига советских людей в годы минувшей войны.

Полковник П. ЖИЛИН, доктор исторических наук.

Красная звезда. 1960. 25 мая (№ 123).

Как писать мемуары... (II)

 Опубликованная в нашей газете 17 апреля с. г. статья Константина Симонова «О воспоминаниях участников войны» вызвала большой интерес среди читателей. Участник Великой Отечественной войны бывший разведчик И. Горенко пишет: «Я многое помню о войне. У меня сохранились от времени пожелтевшие листки дневника. Не раз я брался за перо. Потом бросал, снова писал и снова бросал, не зная, с чего начать и чем кончить. Прочел статью Симонова и опять хочется взяться за перо».

Многие товарищи в своих письмах просят посоветовать, как писать воспоминания, как рассказать о главном и важном. Редакция обратилась с этими вопросами к писателю К. Симонову. Ниже публикуется его статья, в которой даются ответы на вопросы читателей.


ПЕРЕД ГЛАЗАМИ — БОЕВОЕ ПРОШЛОЕ

Константин СИМОНОВ

Мне очень хочется в меру сил помочь своими советами тем из товарищей-фронтовиков, которые, работая над воспоминаниями о войне, нуждаются в такой помощи. При этом я понимаю, конечно, что мои советы отнюдь не бесспорны.

Во-первых, мой писательский опыт недостаточен для того, чтобы придавать излишне большое значение своим литературным советам.

Во-вторых, в этих советах есть известный элемент случайности: они родились как ответы на вопросы, заданные мне во время различных бесед. И участвуй в этих беседах другие люди, они могли бы задать и другие вопросы.

Но, как говорится, «лиха беда начало». Мне не хочется ограничиваться только высказанными в предыдущих заметках призывами, у меня есть потребность вложить в общее дело свою скромную, но практическую лепту.

Хочу подчеркнуть, что речь пойдет главным образом о советах тем людям, которые пишут или пытаются писать сами, без помощи записывающего, с их слов литератора (эта помощь в такой форме далеко не всегда и нужна).

Недавно мне пришлось встретиться с любопытной рукописью. Один заслуженный товарищ, участник Великой Отечественной войны, судя по рукописи, много переживший, побывавший в тяжелых боях и во главе своей части достойно прошедший эти бои, когда сел писать воспоминания, почувствовал неуверенность в собственных силах и взял себе соавтора. И вот, читая итог этой совместной работы, я почувствовал резкое несоответствие между человеком, пережившим все то, о чем он пробовал писать, и самой рукописью. Он был человеком военным, бывалым, а в рукописи было что-то очень «литературное», напоминавшее штампы поспешных газетных статей. В ней было чуть ли не на каждой странице перемешано существенное, правдивое и по-военному точное со штампами, красивыми словами и общими фразами.

Я заинтересовался, в чем тут дело, и стал расспрашивать автора воспоминаний об одном из эпизодов.

И вдруг он сказал мне: «Да нет! Все это было вовсе не так, как тут написано, по-другому!». И очень живым языком, грубовато, но образно нарисовал мне всю картину со всеми ее подробностями. Его встреча во время боя с командиром соседней части, как живая, встала перед моими глазами.

«Тут было слишком много подробностей, эти подробности мы убрали, оставили только суть...» — после своего очень живого рассказа, словно оправдываясь, добавил мой собеседник.

А эти-то подробности как раз и были самым интересным для меня, как слушателя! Они рисовали обстановку; по этим подробностям можно было понять, что и как происходило в те дни под Москвой, и именно под Москвой, а не на Курской дуге, и именно в 1941, а не в 1943 году! Какое настроение было у людей, какие шли разговоры, что было характерным именно здесь при сложившихся тогда обстоятельствах.

В этой рукописи (а я убежден, что при верном направлении работы из нее все-таки выйдет хорошая книжка воспоминаний) был еще один типичный недостаток. Во-первых, как я уже сказал, многие подробности были заменены общими местами и общими словами, а во-вторых, было смешано между собой то, что человек видел и пережил сам, с тем, что он брал из боевых донесений, из документов, которыми он располагал.

Предположим, командир полка рассказывает о том, как он находился на своем НП, а потом направился в батальон и там под его командой отбили атаку... Все это абсолютно достоверно. Но сразу же вслед за этим вдруг идет описание действий разведчиков, вместе с которыми он не был. Он не был с ними, но тем не менее пишет о том, как разведчики сидели и разговаривали в трех шагах от шоссе, по которому шли немцы, и о чем они думали, следя за немцами...

И сразу воспоминания превращаются в плохую литературщину, неудачную попытку написать полухудожественное произведение; неудачную потому, что я, читатель, сразу перестаю верить этой вещи. Мне уже не ясно — что в ней видел своими глазами сам автор, о чем ему рассказали другие и что взято им из документов? Оговорюсь, что вообще приводить в воспоминаниях документы, разумеется, не грех. Грех в другом — когда взятое из архива донесение перетолковывается своими словами так, словно автор сам присутствовал при всем этом.

Это очень серьезный и довольно сложный вопрос. Командир пишет свои мемуары о действиях своей части и о себе, и, чаще всего, это для него неразделимо. Естественно, что сам он не мог всюду присутствовать, все видеть своими глазами. А написать он хочет не только о том, что видел, но и о том, что знал.

Ну, что ж, это его право, но при этом ему нельзя забывать одного требования. Он должен писать так, чтобы всегда было видно; где его личные воспоминания — то, чему он сам был свидетелем, где рассказывается о том, что он слышал от других, и где, наконец, сведения, почерпнутые им из документов.

Иногда, читая воспоминания о том или ином бое, испытываешь недоумение: начинает казаться, что автор воспоминаний на одном и том же отрезке времени лично присутствовал в разных своих подразделениях на разных боевых участках. Этого, конечно, не могло быть, да и не было. И автор пишет так вовсе не из-за недостатка скромности. Наоборот, он хочет рассказать не только о себе, а и о том, как воевали его товарищи, его подчиненные, что происходило в каждом из его батальонов, в каждой из его рот. Но делает он это неумело. Пробует об этом писать так, как будто он все сразу и во всех местах видел своими глазами.

Больше того, стараясь получше, потеплей рассказать о товарищах, иной автор воспоминаний начинает даже писать о том, что они думали, что они чувствовали. При этом он забывает, что воспоминания — всегда рассказ от первого, от своего собственного лица, а в таком рассказе автор может говорить только о том, что он сам думает и чувствует.

Конечно, другие люди могут ему рассказать о своих думах и чувствах, и он может это запомнить и пересказать. Может он и представить себе, что в ту или иную минуту боя думают и чувствуют другие люди, но в этом случае он должен так и сказать: «Я невольно представил себе, что сейчас думает и чувствует мой оставшийся в окружении командир роты, как он тревожится, как он ждет нашей помощи...».

Я, конечно, привел эту фразу просто для примера. Можно сказать в другом случае и по-другому, скажем: «Я посмотрел ему в лицо и, по-моему, правильно прочел его мысли — в эту минуту он думал, что лучше сложить голову, чем отступить здесь, под Москвой...».

И эту вторую фразу я привел тоже, конечно, лишь для примера. Тут важны не литературные обороты. Тут важен принцип. Рассказывая от первого лица, нельзя изображать себя всезнающим и всюду присутствующим.

Еще раз хочу подчеркнуть, что эту очень распространенную ошибку товарищи, пишущие воспоминания, как правило, совершают по неопытности, а вовсе не от недостатка скромности.

Если вернуться к примеру тех воспоминаний, с которых я начал этот разговор, то командир полка, разумеется, может в своих воспоминаниях рассказать и о том, что думали и чувствовали разведчика, лежа у шоссе в трех шагах от немцев, но для такого рассказа нужно найти форму, не противоречащую самой форме воспоминаний от первого лица. Разведчики могли, докладывая ему о результатах своей разведки, попутно рассказать и о своих переживаниях, и рассказать очень живо так, что ему это запомнилось на много лет. Если они ему не докладывали непосредственно, то он мог услышать об этом из вторых уст, от человека, слушавшего их доклад и запомнившего их рассказ. И в той, и в другой, а, может быть, и в какой-то иной форме все это может войти в воспоминания.

Вообще же, если мы и дальше будем разбирать вопрос на этом примере, воспоминания командира полка тем и отличаются от «истории полка», что в них речь идет от первого лица, что человек рассказывает о себе как о командире полка и о том полке, которым именно он командовал.

И хотя в таких воспоминаниях могут приводиться и документы, и оставшиеся в памяти рассказы других людей, и цитироваться их дневники и письма, все-таки главной канвой всего этого должны быть воспоминания о том, что сам автор лично знал, видел, чувствовал. Конечно, это не воспоминания о себе, это прежде всего воспоминания о том великом деле, в котором ты принимал посильное участие, и о воевавших вместе с тобой людях, но и это дело и эти люди должны быть изображены в воспоминаниях прежде всего такими, какими их видели именно твои глаза.

У нас иногда боятся употреблять местоимение «Я», видят в этом какую-то нескромность. Вряд ли это верно. В воспоминаниях не обойтись без слов «Я», на то они и воспоминания. И нескромные воспоминания получаются не тогда, когда в них употребляется слово «Я», а когда автор придает этому «Я» излишне большое значение, недооценивает роль других людей и переоценивает свою. Так что дело не в том, сколько раз автор употребил слово «Я». Дело в том, ради чего он ведет рассказ: ради того, чтобы воссоздать картину истории такой, какой он ее увидел, или ради того, чтобы выпятить в этой истории роль своей собственной личности. (Надо для справедливости сказать, что не в пример многим западным мемуарам о войне у нас с таким самовыпчиванием, за редкими исключениями, почти не встречаешься).

Очень важно, работая над воспоминаниями, уметь найти правильную пропорцию между общим и частным. У нас уже есть краткие очерки истории Великой Отечественной войны. Начинает выходить из печати ее большая, многотомная история. Общий ход войны общеизвестен. Поэтому автору воспоминаний лучше ближе держаться к тем событиям, которые он намерен изложить на основании собственного участия в них. Длинные предисловия, излагающие общеизвестные события большого масштаба, иногда очень портят воспоминания.

Конечно, право каждого автора изложить общую обстановку, высказать общие мысли о войне, но, думается, что в таком жанре, как воспоминания, такие общие размышления ценнее всего тогда, когда они одновременно сохраняют в себе и конкретность. То есть, к примеру, если командир полка начинает свои воспоминания с последних дней затишья перед наступлением фашистов на Курской дуге, то будет хорошо, если он расскажет об атмосфере этих последних предгрозовых дней затишья не общими фразами, обрисовывающими историческую обстановку, а, мобилизовав свою память, попробует рассказать, что именно он, командир полка, стоявшего на Курской дуге, думал в те последние июньские дни 1943 года о наших силах и о силах немцев, об общей обстановке и о будущем ходе войны.

Некоторые авторы воспоминаний боятся излишних подробностей и при этом часто опускают такие подробности, которые не только не излишни, а, наоборот, очень важны для, понимания всей атмосферы происходившего на фронте в изображаемое автором время.

Вопрос о том, что считать важным и что неважным, — чрезвычайно серьезный вопрос и для автора воспоминаний, и для их будущего читателя. О том, как в общих чертах проходила война, что началась она с неудач, а кончилась победой, читатель наслышан. В воспоминаниях участников для читателя всегда дороже услышать живой голос живого свидетеля событий. И если этот голос не будет рассказывать о подробностях, а, пренебрегая ими, будет кратко докладывать: «В таком-то бою наша дивизия, опрокинув неприятеля...» — это не заинтересует читателя.

Читателю интересно, как все это происходило, как началась артподготовка, какая тишина предшествовала ей, какое было напряжение у всех окружающих, о чем думал и что чувствовал автор этих записок в те минуты перед началом боя, когда вот-вот должна начаться артподготовка, волновался ли он, что его беспокоило. Может быть, его беспокоило, что для артподготовки мало одного боекомплекта, может быть, он волновался за слабого, по его мнению, и только что назначенного командира батальона. Ведь перед боем один думает об одном, другой — о другом. И по-разному думают люди, и по-разному действуют. Важно показать взаимоотношения людей. Как проявляет свою озабоченность ходом боя один командир и как другой. Один командир дивизии, к примеру, требует сведений о ходе боя сразу же после его начала, другой — дает время развернуться бою; у одного — один характер, у другого — другой. Один подгоняет, другой дает время людям проявить инициативу, не дергает их до получения первого донесения. Это как раз и интересно читателю. Интересны ему и такие подробности: какая была погода, как обстояло дело с подвозом продовольствия, как было с табаком и т. д. и т. п. Ведь все это подробности, которые определяют настроение людей и ту степень трудностей, которые им приходилось преодолевать.

Иногда, когда мы начинаем писать, собственные воспоминания кажутся нам очень длинными. Бесконечно длинными их писать, конечно, нельзя. Место надо экономить. Но его нельзя экономить за счет того, чтобы стараться сказать обо всем понемногу. Лучше выбрать один, другой, третий наиболее интересные эпизоды, наиболее интересных по своим характерам людей, наиболее интересные примеры их поведения, но зато уж об этом рассказать подробно, не жалея места и времени. А связь между такими главными эпизодами можно дать иногда всего тремя словами — тут экономия как раз к месту.

Ошибка, которую часто допускают товарищи, пишущие воспоминания, — это стремление сказать обо всем поровну, обо всем с одинаковой мерой подробности. Для того чтобы подчеркнуть, насколько это неверно, стоит вспомнить кино. Представьте себе картину, снятую всю на одних, так называемых «средних планах». Люди в такой картине все время одного размера, они не удаляются от вас и не приближаются к вам, вы ни разу не видите ни одного лица подробно, близко от себя, во весь экран. Такую однообразно ровную картину просто трудно было бы смотреть. И роман, где всё описано с одинаковой мерой подробности, тоже было бы неинтересно читать. То же самое относится и к воспоминаниям.

Мне думается, что в этом смысле сама человеческая память того, кто садится за воспоминания, подталкивает его на верный путь, она сама, как правило, сохраняет в наибольших подробностях самое яркое, самое запоминавшееся в жизни, и на нее в этом смысле нужно опираться. То, что как сквозь сито бесследно ушло из памяти, надо восстанавливать очень кратко, только чтобы не было прорех; чтобы сохранялась известная связность повествования. Но то, что сохранила память, надо рассказать подробно, не боясь, что эти подробности покажутся неинтересными.

Поступки человека складываются из подробностей, они в определенной связи, зацепляются в жизни друг за друга, и, чтобы представить себе жизнь, поведение человека, очень часто надо проследить всю цепь его поступков. Если произвольно порвать эту цепь, то порой может сделаться неясным, почему именно так, а не иначе повел себя человек в том или другом случае.

Очень важны подробности, которые бросают яркий свет на поведение людей, на их характеры. Не менее важны подробности, определяющие время действия, характерные именно для того или другого этапа войны. Подробности — неповторимые черточки времени. 

Подробности, однако, есть и такие, которые не имеют отношения ни к боям, ни к другим событиям войны, ни к чему-либо существенному в личном поведении человека: это подробности — анекдоты, мелочи, которые, конечно, вовсе не обязательно совать в повествование.

В свое время очень мало кто вел дневники на фронте, этому мешало слишком многое. И все же у некоторых товарищей сохранились дневники того времени.

Эти дневники, конечно, драгоценный материал для человека, пишущего воспоминания. Иногда дневник может стать даже основной частью воспоминаний.

Тут возникают и известные трудности! Прошло много лет, автор воспоминаний сейчас имеет возможность ретроспективным взглядом окинуть всю войну и в связи с этим по-другому переоценить кое-что из того, что он в свое время занес в дневники. Сейчас, спустя много лет, он и знает кое-что такое, чего не знал тогда. Словом, бывает так, что некоторые тогдашние записи приходят в противоречие и с его сегодняшними взглядами и с исторически сложившейся объективной истиной.

Как быть в таких случаях? Конечно, автор — хозяин своего дневника, он может его включать и не включать в воспоминания, может одни записи из него брать, в другие опускать. Может он в конце концов и приводить из своего дневника такие записи, с которыми он сейчас не согласен, но которые были характерны для него в то время, приводить их в комментировать с точки зрения своих сегодняшних взглядов на вещи.

Можно поступать по-разному. Не следует делать только одного: сохраняя в дневнике старые даты, вписывать в него новые мысли, свойственные автору теперь, но не свойственные ему тогда. Даже при всей своей правильности эти мысли, вставленные в дневник спустя 15—20 лет, будут выглядеть заплатками, будут казаться неестественными или недостаточно обоснованными для того времени. Такого насилия над собственными дневниками не надо производить никогда, ни в каких случаях.

А теперь одно соображение, относящееся к тем воспоминаниям, которые авторы задумывают не как книгу, а как небольшой по размерам материал для журнала или газеты.

Мне кажется, что в таком материале предпочтительно сосредоточиться на чем-то одном. Когда человек стремится в небольшом по объему материале рассказать как можно больше, чуть ли не весь свой жизненный путь или боевой путь своей части, из этого выходит обычно нечто среднее между воспоминаниями и статьей. Он, как говорится, садится между двух стульев. Если же человек сосредоточится на каком-то одном, но особенно хорошо характеризующем время и людей эпизоде, то читать это обычно бывает гораздо интереснее.

Надо всегда помнить, что воспоминания — это живой рассказ одного человека другим людям. Не надо каменеть, садясь к письменному столу и беря в руки перо, не надо чувствовать себя скованным. Очень полезно мысленно представить себе, что ты рассказываешь свои воспоминания друзьям, именно рассказываешь, а не пишешь. Может быть, такой совет звучит примитивно, но по-моему он важен. Представьте себе, что перед вами сидят люди и вы им рассказываете. Никогда не оставайтесь в своем сознании наедине с бумагой, хотя вы и пишете, сидя один в комнате. «Вот как это было, товарищи, вот что я тогда поутру почувствовал… вот как пришли… вот что сказали… И вот что получилось…». Этой живой интонации рассказа, этого воображаемого контакта с сидящими перед вами людьми не надо терять, когда вы садитесь писать.

Кроме того, очень важно, садясь писать, заранее хотя бы попробовать представить себе аудиторию: с кем вы разговариваете, кому рассказываете? Это во многом определит и то, как вы будете говорить. Естественно, что вы по-разному будете рассказывать об одном и том же школьникам старших классов, или студентам, или более взрослой аудитории, или солдатам, которые не были на войне, или, наконец, бывшим фронтовикам. Если вы, к примеру, рассказываете школьникам, то вам, как говорится, придется очень многое «разжевывать», так как они о ряде вещей, связанных с войной, вообще не имеют представления: в другой аудитории, скажем, в военной, такое «разжевывание», наоборот, совершенно излишне. Конечно, книгу воспоминаний будут читать разные люди, но все же полезно заранее решить, кто будет ее основной читатель.

В войне участвовали миллионы людей. Не удивительно, что среди них немало лиц с литературным дарованием. Можно перечислить десятки книг стихов и много романов, повестей, рассказов, очень талантливо написанных людьми, которые во время войны, воюя на фронте, и не помышляли впоследствии стать писателями. Таких произведений появляется все больше, и, быть может, даже самые лучшие в нашей литературе вещи о войне создадут не те из нас, кто уже во время войны был писателем, а те, кто был тогда бойцом и командиром и лишь много позже вступил на литературный путь.

Во многих книгах да и в рукописях воспоминаний, авторы которых вовсе не претендуют на то, чтобы записаться в профессиональные литераторы, тем не менее чувствуются явные литературные способности, умение не только достоверно, но и живо, образно рассказать о своей боевой жизни.

Однако бывают и заблуждения, портящие воспоминания, которые могли бы стать прекрасными документами эпохи.

Некоторые авторы воспоминаний без достаточных к тому оснований стремятся стать писателями, а свои воспоминания превратить в повести или романы, перемешать в них правду с выдумкой, сделать, как им кажется, позанимательнее для читателя. Порой такой автор воспоминаний и обладает богатым запасом впечатлений, и владеет пером в достаточной степени, чтобы изложить эти впечатления, но форма записок начинает казаться ему слишком скромной. И в результате он приносит куда-нибудь в редакцию совершенно беспомощный роман, в котором драгоценные жизненные факты в конец или почти в конец испорчены дурной литературной обработкой. Прочитаешь такую вещь, и в первую минуту не знаешь: ни что делать с ней, ни что сказать автору — почтенному и уважаемому человеку, совершившему наивную ребяческую ошибку.

Однажды в журнал, в редакции которого я работал, один участник войны принес именно такую рукопись. Это была длинная и очень плохо, с художественной точки зрения, написанная повесть. Однако чувствовалось, что за повестью стоит человек, хотя и не имеющий ни малейшего представления о том, как писать художественные произведения, но умный, думающий, наблюдательный и замечательно знающий все то, о чем он написал такую беспомощную повесть. К чести этого человека, надо сказать, что после многочасового и очень тяжелого разговора в редакции он нашел в себе мужество сесть на несколько месяцев и, если можно так выразиться, «разлитературить» то, что им было написано, превратить свою неудачную повесть в хорошие документальные записки о том, что он видел и пережил. Кстати сказать, эти записки были напечатаны и пользовались большим вниманием читателей.

В данном случае конец истории оказался хорошим, но так бывает далеко не всегда, бывает, что человек, необдуманно взявшийся облекать свои записки в литературную форму, потом уже так и не может расстаться с этой неудачной идеей, и вся работа его идет прахом.

Я говорю об этом потому, что это всегда бывает очень обидно, и хочется, чтобы товарищи, готовые неосторожно вступить на путь «олитературивания» своих мемуаров, семь раз отмеривали, прежде чем резать.

Но бывают и случаи не только обидные, но и нетерпимые, когда такое «олитературивание» производит не сам автор, а какой-нибудь и недостаточно способный, и недостаточно серьезный литератор, не обладающий ни вкусом, ни чувством ответственности. Мне доводилось встречаться с такого рода воспоминаниями, облеченными в нестерпимо бойкую, порой даже компрометирующую автора форму.

В большинстве случаев авторам воспоминаний помогают добросовестные люди. Но я думаю, что не лишне будет все-таки призвать к известной бдительности и разборчивости в выборе сотрудников. Избыток доверия со стороны автора воспоминаний иногда превращает честный документ времени в дешевую литературную стряпню. А это ровно никому не нужно.

В высказанных здесь советах и размышлениях есть, конечно, известный элемент субъективности, т. е. моего собственного писательского мнения, основанного на собственном опыте, и поэтому в чем-то, естественно, расходящегося с мнением и опытом других писателей. Однако меня успокаивает то, что, наверно, другие писатели, мои товарищи по работе, тоже выскажутся по этим вопросам и у читателей будет полная возможность отобрать для своей практической работы то, что им покажется наиболее правильным и полезным. 

Красная звезда. 1960. 27 апреля (№ 99).

paul-atrydes.livejournal.com/96983.html

Как писать мемуары... (I)

 О воспоминаниях участников войны

ЗАМЕТКИ ПИСАТЕЛЯ

Наша партия, государство, народ с большой искренностью и с глубоким достоинством, порожденным верой в свои силы, борются за всеобщее полное разоружение. Мы уверены, что рано или поздно человечество придет к этому. Однако даже когда это свершится, мы не утеряем ни одной частицы той законной гордости, которую мы испытываем при мысли о нашей армии и о том, что она совершила на протяжении своей революционной истории.

Больше того, если говорить о Великой Отечественной войне, то, когда человечество уничтожит последнее орудие смерти, мы не с меньшим, а, наоборот, с еще большим волнением будем возвращаться в своих мыслях к подвигу, совершенному нашей армией. Ведь прежде всего ее подвигу в годы Великой Отечественной войны человечество обязано тем, что выдвинутый нами призыв к всеобщему и полному разоружению кажется не только заманчивым, но и реальным все большему количеству людей на земном шаре.

То, что сделали в годы войны наша партия, наш народ и его армия, должно навеки остаться в памяти всего человечества. 

И помимо того, что во имя этого обязаны сделать наши литература и искусство, встает законный вопрос о громадном коллективном вкладе, который могут сюда внести своими воспоминаниями непосредственные участники войны.

Масштабы этого возможного вклада трудно переоценить, если окинуть взглядом все пережитое нашим народом в те годы. О важности этого вклада известное представление дают уже те воспоминания, что за последние годы все чаще стали публиковаться в нашей печати.

Однако сделанного до сих пор все-таки крайне мало по сравнению с тем, что может и должно быть сделано. Громадное количество людей, располагающих бесценным жизненным материалом, пока что еще не пишут своих воспоминаний, порой не знают, с какого конца за это взяться. Или пишут, но не получают достаточной поддержки и консультации, не видят достаточно ясной перспективы будущего использования своей работы.

Мне кажется, что своевременно поговорить об этих вопросах. Годы идут, люди уходят из жизни или стареют. Одно стирается в памяти, к другому чем дальше, тем все с большим напряжением приходится возвращаться, чтобы восстановить живые картины того времени.

Однако картины эти такой силы, что даже люди, никогда на войне не ведшие ни дневников, ни записей, и сейчас, спустя много лет, вспоминают многое с необыкновенной яркостью и живостью, в особенности, если чувствуют проявленный к этому интерес, если их вызывают на эти воспоминания и помогают им преодолеть то чувство неговорливой скромности, которое так свойственно многим героическим сыновьям и дочерям нашего народа.

Это чувство — святое чувство, но я не боюсь сказать, что все-таки некоторым людям надо помочь преодолеть это чувство, во имя того, чтобы не ушли в небытие многие из тех подвигов, что не вправе исчезнуть из истории.

В последние годы мне, например, в связи с работой над романом о войне довелось разговаривать с десятками ее участников. Я не говорю уже о том, какую это пользу принесло мне, как писателю, какую благодарность я испытываю к этим товарищам, откровенно и щедро поделившимся со мной своими воспоминаниями. Это очень важно для меня, но главное все-таки не в этом, а в том, что многие из тех людей, с которыми я говорил, могли бы оставить потомкам очень ценные воспоминания о войне. Но для того чтобы это было сделано, они нуждаются в ясности перспективы; для чего пишутся эти воспоминания, как. Где и в какой форме они могут быть использованы? Нуждаются они и в помощи, иногда в литературной записи с их слов, иногда в последующей редактуре, а иногда и просто в помощи литературным советом, консультацией по ходу уже начатой работы над воспоминаниями.

Оставив пока в стороне другие, в том числе организационные, формы помощи (я к ним потом вернусь), хочу сначала остановиться на вопросе литературной консультации.

«Как писать воспоминания? С чего начинать? О чем писать и о чем не писать? Что считать главным? Что считать в воспоминаниях нескромностью со своей стороны? Можно или нельзя использовать в воспоминаниях не только то, что ты видел сам, но и то, что ты слышал и знал во время войны от других лиц? Как быть со старыми дневниками в записями, в которых есть и такое, с чем ты сам спустя много лет не согласен? Как лучше: исправлять их или комментировать?».

Это только часть тех вопросов, что мне задавали товарищи, участники войны, и в личных разговорах, и в коллективных беседах на эту тему.

Я отвечал на эти вопросы как мог и как умел. Но чем чаще приходилось мне на них отвечать, тем все тверже складывалось у меня убеждение, что, во-первых, такая консультация очень и очень нужна людям и, во-вторых, такая консультация, конечно, дело коллективное! В ней должны участвовать многие писателя и военные журналисты. Один может удачнее и правильнее ответить на один вопрос, другой — на другой, третий — на третий. А так как людей, заинтересованных в ответах на такие вопросы, много, а сами эти люди рассеяны по бесчисленным, в том числе и далеким, уголкам нашей Родины, куда литераторы заглядывают не так уж часто, то было бы правильно привлечь к этому делу такую силу, как печать, радио, телевидение. Если коллективными усилиями начать делать это дело, то, думаю, найдется много заинтересованных читателей и слушателей. Они в дальнейшем смогут задавать через печать, радио, телевидение новые важные вопросы, на которые, нет сомнения, всегда сможет ответить если не один, так другой писатель.

Мне хочется призвать со страниц «Красной звезды» к тому, чтобы начать это важное дело в тех размерах, которых оно требует. Нельзя не радоваться тому, насколько больше за последнее время, по сравнению с предшествующими годами, появляется в печати статей и воспоминаний участников Великой Отечественной войны. То один, то другой забытый подвиг всплывает на страницах газет. Немало интересных мемуаров о войне напечатано в литературных журналах. Интереснейшие воспоминания и статьи наших военачальников, посвященные крупнейшим операциям Великой Отечественной войны, из номера в номер печатает «Военно-исторический журнал». Одну за другой книги воспоминаний выпускает Военное издательство.

Однако, думается, что в этом направлении и сейчас делается далеко не все. Для того чтобы создавалось и выходило еще больше хороших книг-воспоминаний о Великой Отечественной войне, нужно, на мой взгляд, принять некоторые дополнительные меры.

Во-первых, речь идет о той литературной консультации через печать, радио и телевидение, о которой я уже сказал.

Во-вторых, мне кажется, что и для литературной редактуры уже написанных воспоминаний, и для записи воспоминаний со слов участников войны, при должном общественном внимании к этому вопросу, могут быть привлечены куда более широкие литературные силы, чем сейчас. В частности, я думаю, что и к той, и к другой работе было бы очень полезно привлекать слушателей и выпускников Литературного института имени М. Горького в Москве, а также литературно одаренных студентов и выпускников филологических и особенно журналистских факультетов университетов.

Привлечение к такой работе должно рассматриваться литературной молодежью как ответственное, почетнее и в то же время профессионально полезное для них задание. Кстати сказать, я, например, думаю, что и работа над записью воспоминаний участника войны с его слов, и тщательная литературная редактура воспоминаний могут быть предметом дипломных работ и студентов литературного института, и студентов журналистских факультетов. Ведь и запись со слов участника событий, и литературная правка рукописи имеют самое прямое отношение к будущей профессии и молодого литератора, и молодого журналиста.

Добавлю, что на основании такой работы можно с большой долей достоверности судить об уровне общей зрелости человека, об уровне его образованности, о его литературном и журналистском профессиональном уровне и даже о его собственной одаренности!

Разумеется, говоря о привлечении молодежи, я ставлю вопрос о том, чтобы нагрузить на ее плечи только часть этой работы, которая, кстати сказать, будет иметь большое воспитательное значение. Другая часть работы по-прежему останется на плечах литераторов и журналистов старшего поколения, которые и сейчас немало делают в этом смысле, но могут делать еще больше.

Думаю, наконец, что если областные издательства во всех концах страны начнут проявлять больше интереса к публикации воспоминаний о Великой Отечественной войне, то в редакциях областных и городских газет найдется немало талантливых и умелых журналистов, готовых в той или иной форме помочь созданию таких книг.

В-третьих, по-моему, необходимо создать при Военном издательстве, с участием комиссии по военной литературе Союза писателей, большой и обеспеченный высококвалифицированными кадрами кабинет стенографической записи, который бы осуществлял эти записи и в Москве и, в случае необходимости, с выездами на места. Участие в такой работе Союза писателей может выразиться в том, что ряд литераторов (причем тут надо сделать ставку прежде всего на молодежь) будет присутствовать при этой записи, помогая составить ее план, а порой своими вопросами помогая тому или иному участнику войны полней и шире рассказать то, что должно быть записано. Ведь не секрет, — я мог бы подтвердить это на десятках примеров, — что стенографическая запись получается гораздо живей и богаче, когда тот, кто вспоминает, не просто диктует стенографистке, а рассказывает, обращаясь к живому, заинтересованному собеседнику.

Разумеется, это дело требует средств, а возможности не безграничны. Поэтому такой кабинет стенографической записи должен быть рассчитан на запись тех воспоминаний, которые, судя по представленному плану или уже написанному началу, а также с учетом военного опыта самого мемуариста, могут, в принципе, предполагаться к изданию.

Но этим дело не ограничивается. Воспоминаний всегда будет писаться больше, чем издаваться. Есть и будут воспоминания, и их очень и очень много, которые нельзя издать в виде книги. Иногда они слишком отрывочны для этого, иногда, наоборот, будучи очень объемистыми, взятые в целом, не представляют, однако, достаточного интереса. Иногда, хотя в них и содержатся ценные для истории факты, но написаны они языком настолько далеким от сколько-нибудь приемлемого литературного слога, что в них пришлось бы переписывать каждое слово. Иногда это воспоминания, которые в основном повторяют то, что уже написано и издано, однако в тех или иных своих частях все же сохраняют ценность человеческого документа или содержат в себе, пусть немногочисленные, но драгоценные для будущих писателей и историков черточки и подробности.

Думаю, что вовсе не надо тешить каждого участника войны, севшего за воспоминания, тем, что они непременно будут изданы. Наоборот, очевидно, только меньшинство воспоминаний в конце концов станут книгами, а большинство так и останутся рукописями.

Но мне кажется, что это высказанное с полной прямотой соображение все-таки не может оттолкнуть от работы большинство людей, желающих написать свои воспоминания о войне.

Во-первых, никто не может сказать заранее, какие воспоминания будут впоследствии изданы, а какие нет. Во-вторых, у громадного большинства людей, пишущих или желающих написать свои воспоминания об Отечественной войне, это желание связано не столько с мечтой увидеть свои имена в печати, сколько с потребностью рассказать для истории о том подвиге народа, участниками которого они были.

Я убежден, что многие люди примирятся с тем, что их воспоминания не попадут в печать. Но они вовсе не захотят примириться с тем, чтобы их труд вообще пропал втуне, чтобы их рукописи исчезли где-то в недрах редакций или, будучи возвращены, сгнили у них дома.

Рукопись воспоминаний может не попасть в печать, но она должна быть заботливо сохранена для истории, у автора должно быть сознание, что если не весь его труд, то хотя бы какая-то частица этого труда, не сейчас, так много лет спустя, сохранившись, пригодится будущему историку, исследователю, летописцу великой войны.

Я, конечно, знаю, что у нас есть архивы, что в этих архивах хранятся многие рукописи, в том числе и рукописи воспоминаний, но, думается, что было бы целесообразно где-то, может быть, при Центральном военном архиве, создать специальный отдел неизданных рукописей воспоминаний участников Отечественной войны. Надо создать такой специальный отдел архива и широко оповестить о его создании через печать. Автор каждой по тем или иным причинам неизданной рукописи воспоминаний должен твердо знать, куда он может направить ее на вечное хранение, и должен получить благодарность с подтверждением, что его рукопись получена и находится на хранении за таким-то номером.

Мне кажется, что такая организация дела будет отвечать желаниям очень и очень многих участников Великой Отечественной войны.

Константин Симонов.

Красная звезда. 1960. 17 апреля (№ 91).

Книга на выходные: единый учебник истории России

Оригинал взят у leninka_ru в Книга на выходные: единый учебник истории России
О книгах таких размеров и такого значения исследователи говорят «грандиозный свод», а простые смертные — «ею убить можно».

Степе́нная книга. Последняя четверть XVII века. Хранится в отделе рукописей РГБ:


Степенная книга — это занимательная историография до Татищева, Карамзина, Соловьёва и Акунина, которой зачитывались образованные люди в России в XVI–XVII веках. Официальная церковная версия, единый учебник истории, разумеется, чуть более чем полностью состоявший из скреп: русскую монархию скрепляли с Древним Римом, а светскую власть с духовной. «Степенной» книга называлась не потому, что выглядела солидно, а потому, что делилась на 17 частей по «степеням», т.е. поколениям русских правителей, от Владимира Красное Солнышко до Ивана Грозного. Одолжить вам почитать именно этот экземпляр (ОР РГБ, Ф. 218, № 7) не в моей власти, но вот оцифровки нескольких переизданий: часть 1 и часть 2, переизданные в 1913 году, или часть 1 издания 1775 года.
[Она же в раскрытом виде]
Она же в раскрытом виде. «О том как град Москва камен поставлен и о митрополитех», л. 463. Полюбуйтесь, какая красивая скоропись:

Приходите на наши выставки и экскурсии, сможете не только посмотреть на подобные книги, но и подержать их в руках (если удержите) и послушать рассказы специалистов.


Дело Ганзбурга и Бройде: первый в СССР суд за использование «литературных негров»


В 1934 году в СССР прошли два шумных процесса над писателями, использовавшими в написании «своих» произведений труд «литературных негров». Яков Ганзбург получил 2 года тюрьмы, а Соломон Бройде — 5 лет. Случай с Бройде осложнялся с тем, что он ещё и числился на нескольких работах (нигде не работая) и имея с них до 3 тысяч рублей в месяц.

Соломон Осипович Бройде родился в 1892 году в Киеве. В 1910 году напечатал первый очерк в газете. В 1912 году вступил в партию меньшевиков. В 1916 году закончил юрфак Киевского университета, работал во Всероссийском земском союзе.

Блог Толкователя писал о первых годах жизни Бройде после Революции:

«Меньшевик Соломон Бройде в начале 1920-х провёл 16 месяцев в московских тюрьмах. Он описывает прекрасные условия содержания зеков: с хорошим питанием, отпусками, театром, внутренней свободой».

По выходу из тюрьмы Бройде написал несколько книг — «В советской тюрьме», «В сумасшедшем доме» и др. Они пришлись по нраву ГПУ, Бройде был прощён и смог продолжить литературную карьеру.
Collapse )
http://ttolk.ru/2017/08/08/дело-ганзбурга-и-бройде-первый-в-ссср-с/

Космические яйца по-немецки

Оригинал взят у yuripasholok в Космические яйца по-немецки
Немецкая фантастика, как и все немецкое, была и остается весьма брутальной. Наглядный топу пример - серия фантастических новелл Perry Rhodan. Здоровенный, во всех смыслах этого слова, пласт. Среди всего многообразия особенно выделяются шарообразные корабли разных размеров и типов. В общем, комическими яйцами назвали совсем не то.
Collapse )

Сергей Дмитриевский и Россия как вязанка хвороста

Оригинал взят у gercenovec в Сергей Дмитриевский и Россия как вязанка хвороста
Известна псевдоцитата из Троцкого о том, что Россия - это, дескать, вязанка хвороста для костра мировой революции.

Если вы попытаетесь выяснить, откуда у сей "цитаты" растут ноги, то скорее всего узнаете, что в 1989-м году в опубликованном в "Литературной газете" разговоре Бенедикта Сарнова и Вадима Кожинова Кожинов говорил, что во время Революции «столкнулись два совершенно различных, даже противоположных решения: революция для России или Россия для революции. В первом решении революция предстаёт как освобождение от политических и экономических пут, складывавшихся веками сил народа, во втором же, напротив, всё накопленное веками отрицается и народ используется как своего рода вязанка хвороста, бросаемая в костёр революции» (см., например: http://tov-trotsky.livejournal.com/366.html) Высказываются предположения, что, возможно, именно отсюда слова про хворост и взялись.

Раньше. Они появились намного раньше. В 1931-м году в Берлине вышла книга Сергея Дмитриевского "Сталин". Переиздали её в 2003-м.

Дмитриевский несколько страниц уделяет описанию взглядов Троцкого. И там есть слова:

"Россия для Троцкоrо бьла отсталой страной, с преобладанием «подлого» земледельческого населения, поэтому сама по себе на пролетарскую революцию она не была способна. Роль хвороста, разжигающеrо западный костер, роль пушечного мяса западной пролетарской peволюции - вот роль России и ее народов. Гегемоном мирового революционноrо движения Pocсия не могла быть. Как только oгoнь революции перебросится на «передовые», «цивилизованные» страны, к ним перейдет и руководство. Россия вернется в свое прежнее положение отсталой страны, на задворки цивилизованной жизни, из полуколонии культурного капитала превратится в полуколонию культурного социализма, в поставщика сырья и пушечного мяса для него, в один из объектов западной пролетарской эксплуатации, которая неизбежно должна быть, ибо иначе нет возможности сохранить для западноrо рабочего eгo привилегированное положение".
[Дмитриевский С. В. Сталин: Предтеча национальной революции. М.: Эксмо. 2003. С. 296]

Так что пока самое раннее известное мне упоминание о России как "хворосте" - книга Дмитриевского.

Причём процитированный фрагмент начал гулять по отечественной публицистике ещё до переиздания книги в 2003-м. Например, в 2000-м это место цитировали Колпакиди и Прудникова (Колпакиди А. И., Прудникова Е. А. Двойной заговор. Сталин и Гитлер: несостоявшиеся путчи. М.: ОЛМА-ПРЕСС. 2000. С. 432). Откуда они взяли отрывок из Дмитриевского - непонятно. Ссылок по тексту в их сочинении почти нет, в списке литературы Дмитриевский отсутствует. Так что скорее всего они где-то нашли отрывок его книги уже в виде цитаты.

К истории про "хлебные корзины" и книгу Павла Аптекаря.

Вот она антисоветская пропаганда. Во всей силе!

Оригинал взят у gercenovec в К истории про "хлебные корзины" и книгу Павла Аптекаря.
По некоторым изданиям и Интернету гуляет история о том, что будто бы Молотов во время Советско-финляндской войны заявил: "Советская авиация не бомбит финские города, а сбрасывает на них мешки с хлебом для голодного населения этих городов".

Иногда эту историю сопровождают ссылкой на РГВА.

Многоуважаемый Олег Николаевич Киселев выяснил, что данная фраза начала кочевать по отечественной литературе из книги Павла Аптекаря "Советско-финские войны". Ссылка на РГВА - оттуда же, но относится не к ней, а к упомянутым сразу после этого цифрам из немецкого журнала "Дойче вер". Цитата же скорее всего выдумана финскими пропагандистами. (См. его заметку "Про "хлебные корзины Молотова"").

Вот, собственно, так это место выглядит в книге Аптекаря:



(Аптекарь П. Советско-финские войны. М.: Яуза, Эксмо. 2004. Номер страницы вы и так видите).

Но, оказывается, Аптекарь упоминает эту цитату ещё раз и при этом даёт ещё одну ссылку. На сей раз - точно к цитате. Вот:



Итак, Аптекарь ссылается на "Правду" от 6 декабря 1939 года.

Вот только есть тут одна закавыка...

Не было такого номера. Не выходила 6 декабря "Правда".

Есть газета за 5 декабря. №336 (8021). И есть номер от 7-го. №337 (8022).

Если говорить об упомянутой Аптекарем Лиге Наций, то в номере от 5-го напечатан ответ Молотова на предложение явиться на её Ассамблею по поводу Советско-финляндской войны. Тот самый ответ, где сказано, что "Советский Союз не находится в состоянии войны с Финляндией", так как у него есть договор о взаимопомощи и дружбе "с Демократической Финляндской Республикой". Но ничего про "мешки с хлебом" там нет.

Так что ссылка Аптекаря ведёт в никуда.

P.S. А ещё мне нравится тег "служба утерянных цитат", используемый многоуважаемым Игорем Петровым (он же - labas). И мне очень хочется его позаимствовать. Тем более, что он очень подходит к этому случаю. И к истории про Троцкого и "вязанку хвороста". Но я всё-таки сокращу его просто до "утерянных цитат". До целой специализированной службы мне ой как далеко...